Два рекорда в один день

Самый короткий визит в Николаев и самый длинный лытдыбр в блоге.

1. Утро туманное
В эту пятницу я перестраховывался, как мог. Вскочил и разбудил жену ровно на час раньше. Вышел с собачкой во двор, да что там с собачкой, с женой и чемоданом. А потом понял, что рановато: кроме дворника еще никто не проснулся, а в тюрьме не лаяли собаки (во дворе моего дома - Бутырский СИЗО). Уехал вовремя, то есть через час. А вот уже в аэропорту стало ясно, что снова перестраховался: регистрация на рейс должна была начаться только через два часа.
Посидели с р. М. Рохлиным в кафе, он, как обычно, аристократично и глубокомысленно молчал, я рассказывал о суфизме и Иране.
2. Собственно взлет
Вполне цивилизованный автобус вез нас по полю Внуково. Долго вез. Мы проехали большие Боинги с красной индейской раскраской Red Wings, проехали большие самолеты известных компаний и средние - малоизвестных. Автобус остановился тогда, когда я уже было решил, что в Николаев мы поедем автобусом. Нас высадили в поле и мы стали искать самолет. И нашли. Он был изготовлен русским умельцем из 125 пластмассовых мыльниц, 6 вентиляторов напольных и двух стенных шкафов. В самолет вел трап из 7 ступеней шириной в 30-35 см. Внутри были стулья, умело замаскированные под авиасидения. В кабину летчика вела дверь, подаренная авиаконструктору тещей, дверь до этого вела в деревенский туалет на свежем воздухе. Когда все уселись, я нашутился, а Рохлин исполнил четыре печльно-ироничных улыбки, в проход между стульями и табуретками вышла стюардесса и стала показывать руками, что делать, когда все кончится. Рохлон заметил, что впервые слышит инструктаж не в записи, а в живом исполнении, а я вспомнил напутствие жены: "когда начнется авиакатастрофа, надень спасательный жилет и, расталкивая всех, беги к выходу".
Здесь требуется лирическое отступление, иначе мой читатель не поймет, почему наш летательный аппарат я буду далее называть "уточкой". У меня есть собака Джез, благородный двортерьер средних размеров. К нам он попал голодным и очень грязным комком шерсти, свободно умещавшимся на ладони. Тогда и появилась у него первая игрушка - резиновая уточка. Беззубый и несчастный щенок держал ее в пасти, морда его опускалась к полу под непомерным весом птицы длиной в сантиметров пять. Когда Джез подрос, мы купили ему новую уточку, которую он тут же перекусил пополам (Оксана утверждала, что задние две лапы были откушены от передних двух лап. В самом деле, она ведь здавала зоопсихологию, а не зоофизиологию). С тех пор все маленькое и утлое (включая маленьких собачек) мы называем уточками.
Летчик приветствовал нас по-русски и запустил вентиляторы, уточка замахала крыльями и стала подпрыгивать, перебирая лапками. Добежав до конца взлетной полосы она воспарила и летела бы беспрепятственно до самого Николаева, если бы не облако, о которое она ощутимо ударилась. Да что там облако - все небо оказалось в ямках и нас нещадно кидало. Меня все еще мучил вопрос, почему до Израиля 4 часа лета, а до Николаева - 3. Пилот, изрядно болтливый малый, позднее устроивший нам экскурсию по небу (см. далее), разрешил мое недоумение: выяснилось, что летим мы со скоростью 500 км/час, то есть вдвое медленнее обычного. Да и потолок нам выделили по размерам уточки: 6500 м, вместо обычных 9000-11000.
Об экскурсии: пилот разговорился не на шутку:
Пилот: - мы пролетаем над Брянском, над его правой частью+
Я: - над улицей Гагарина, 24 домом+
Рохлин: - (улыбается)
Пилот: - скоро мы пролетим над Ново-Стоеросовкой+
Рохлин: - (заранее улыбается)
Я: - над избой Дормидонтовны-самогонщицы.
Набрав высоту, мы стали непоколебимы и я заснул, втемяшив башку в щель между стулом и форточкой.
3. Мicто кораблiв
Проснулся я от сурового голоса пилота. Он честно предупредил нас, что, мол, прилетели. Про возможность посадки он не говорил, мы, все взрослые люди, не спросили. Было ясно, что он попробует. Под брюхом уточки мелькала трава с островками асфальта. Когда асфальта стало меньше, чем травы, уточка ринула вниз, в последнее пике, шлепнулась, и, подпрыгивая, побежала к амбару. На амбаре было написано НИКОЛ ЕВ. Наш, стало быть, еврейский Никол. Ни кол, ни двор. Пониже: приветствие "Вас вiта мiсто кораблiв".
Нас высадили на поле и окружили одним пограничником. У мальчика было тяжелое детство, пьющие родители и разрушенное здоровье, только тяжелое похмелье военкома привело его в действующие войска. Солдатик обступил пассажиров со всех сторон и не давал двигаться к амбару. "Не торопитесь, вас позовут, ничего там нет",- загадочно твердил он, как выяснилось позднее, слова его для меня были пророческими.
Амбар оказался двухэтажным. На второй этаж вела стремянка с особыми перилами. Мне трудно описать и даже самому представить технологический процесс их изготовления. Видимо, после того, как зеки повалили сосну в Мордовии и распилили ее на брусья, после того, как ее волоком по матушке-России притащили бурлаки-бомжи в Николаев, их старательно обстругал тупым перочинным ножиком немолодой безрукий гармонист. Потом их видимо, покрасили синей краской местные маляры-корабелы и только потом, присобачив к стремянке, их посекли, изрубили в щепки топорами. То, что осталось и было перилами. Первый этаж амбара мне не довелось увидеть, но второй был зрелищем прелюбопытным. Мастер концептуально выбрал три матрериала: аллюминевый профиль разного сечения, пенопласт листовой некондиционный и шифоньеры.
Зал (насколько этот термин применим к части амбара) привел нас к заветной алюминиевой (но не собранной на заклепках, как принято на Западе, а сколоченной ржавыи гвоздями) двери в Николаев. Потолок зала был похож на обычный подвесной потолок, каких сейчас везде полным-полно, но не без местного тача: он был собран из кусков пенопласта разного размера, формы и, что удивительно, толщины. Цвет пенопласт тоже варьировался от светло-серого, до пятнисто-коричневого. Дверь была закрыта, за ней стояла пограничница с тем особым выражением лица, которое бывает у женщин в глубинке: мягкость голодной беременной волчицы, женственность рельсоукладчика и довольство самки, не только не знающей, что такое оргазм, но и не догадывающейся, где он случается. Ее, как позднее выяснилось, звали Женя. Именно Женя, а не Жэня.
Сначала мы стояли очередью и из нас вынимали привилегированных чумичек, которых проводили в заветный и загадочный Николаев. Потом дверь закрыли наглухо и все безропотно ждали полчаса.
Рохлин прошел внутрь раньше меня, и я увидел собственно Николаев. Он располагался за кабинками пограничников, собранными из стенок сталинских шифоньеров. И вот, я стою перед одним из них. Вспомнилось детство: в квартире бабушки (двоюродной) Беллы за сталинским сервантом было тайное место с раскладушкой, а на соседней стенке обещал коммунизм еще при нашей жизни шкаф советского счастья. Теперь же на меня смотрел из шифоньера украинский пограничник. Сначала он пытался понять, с какой стороны открывается мой паспорт. Потом требовал показать, где в нем страницы на русском. Думаю, то же самое происходило и соседнем шифоньере с Рохлиным. Но тут с пограничником случился мозговой удар: он обнаружил, что лечу я по одному паспорту (новому), а действительная годовая виза в Украину (блин, все таки НА Украину!) вклеена в другой, старый, паспорт. Надо сказать, что украинский закон (подобно американском и другим) признает такую ситуацию нормальной, в отличие от российского. Но мы ведь не о законе, а о Николаеве. Пограничник побежал к командиру, тот начал звонить кому-то, меня "проводили" в лучших традициях в пенопластовый зал. Женя охраняла дверь и мило болтала со мной, в самые интимные и веселые минуты разговора она чем-то походила на Жана Габена
Неудобно писать об этом, но важно для лытдыбра: мне понадобилось по надобности. О чем я и сообщил Жене. Взрыв мозга в Николаеве!
1. Человек с бородой+
2. в ермолке+
3. хочет в туалет+
4. туалет в Украине+
5. ему туда нельзя+
6. он не стесняется говорить об этом+
7. хотя это так некрасиво.
Женя: - (с усилием) это неприлично.
Я - Можно мне сходить на летное поле?
Она: - Вам никуда нельзя.
Я: - Можно прямо здесь?
Она: -Ваш вопрос решают. Терпите.
Я: - Вопрос не мой, у меня к вам нет вопросов. А терпел я уже предельно долго.
Она: - (убегая) Ждите!
Появляется с уже знакомым пограничником. В руках автомат. В глазах ужас.
Женя: - Он ОТКОНВОИРУЕТ вас в тувайлет.
Я: - Он меня боится.
Соладат: - (дрожащим голосом) пошли!
Туалетная оказалась в конце анфилады темных комнат, в которых я чудом не рухнул с моим-то зрением. Зато сам сортир потряс размерами и свето-цветовым решением. Комната была огромной (в местных понятиях - залом) со стеклянной стеной - частью фасада аэропорта. У стеклянной стены-фасада стоял одинокий унитаз с бачком. Недавно их поразила молния, они были расколоты и опалены. Бачок был разбит совершенно, но вода в нем не была перекрыта, что создавало ощущение недавнего боя в городском ландшафте. Вы спросите, видел ли я сквозь фасад Николаев и, главное, видел ли Николаев меня над унитазом? Нет. Стена была стеклянной, но непрозрачной. Ее сначала красили бежевой краской, потом, обнаружив, что результат не убедителен, стали с ожесточением плескать краску прямо из ведра. Когда она высохла, небольшие просветы в стекле замазали тем, что нашли в сортире местные умельцы.
Вернувшись в уже ставший родным пенопластовый зал, я нашел там мятущуюся стюардессу с того самого рейса, который принес меня сюда. В руках у нее махался листок с текстом. Увидев меня она заголосила: "Вас телепортируют!".
"Телепортация - процесс создания информации о внутренней структуре и свойствах материального объекта, находящегося в одной точке пространства, передачи такой информации и воссоздания за очень короткий промежуток времени (канонически мгновенно) в другой точке пространства материального объекта с внутренней структурой и свойствами, идентичными первому, при этом объект в первой точке в ходе передачи информации исчезает, а материал тела или вещества используется, как носитель информации, из которого потом и воссоздаётся тело или вещество, идентичное прежнему"
На бумажке было написано: "протокол депортации".
4. Домой
Никто не стал говорить со мной, протокол мне тоже не дали прочесть или просмотреть. На бегу к уточке я с удивлением подумал, что никогда не поверил бы в свое теперешнее ощущение. Я впервые (надеюсь, и в последний раз) подумал о полете в Москву: "Домой". Через пять часов я был дома. Через шесть началась суббота.